- Добрый день, - улыбаясь, сказала она мужчине в черном, стоявшему на углу ворот небольшого дворика. Это было преддверие метро, из которого непрерывным потоком выходили люди. - Мне звоните?

- Добрый, добрый день. Да. Вам звоню, чтобы спросить: почему такое хмурое лицо, - засмеялся он и протянул букет роз, завернутых в белую гофрированную бумагу.

- Спасибо. Очень красивые. Вам хотелось, чтобы я была похожа на этот букет сегодня, - спросила она.
- Нет. Мне хотелось доставить вам радость.

- Спасибо, - зачем-то еще раз повторила она. - Только почему вы вдруг обращаетесь ко мне на «вы».Ведь всегда было «ты».

- Хорошо, - улыбнулся. - Куда пойдем?

Она огляделась по сторонам и решила идти в левую от ворот метро сторону.

- Туда. Будем просто гулять.

Сделав несколько шагов, она услышала за собой смех. Он стоял позади нее и смотрел вниз. На ней были черные кроссовки на плоской подошве с узким носом. Она вспомнила как однажды он сказал, что ей стоит ходить только на каблуках, подчеркивая стройность ног. Но неуверенность каблуков была неприятна девушке в компании этого человека, пусть и друга.


Креолка и Санчо Пансо отправились по солнечной весенней улице в направлении, обозначенном "вперед".
Санчо всегда громко разговаривал, громко смеялся и даже жестикулировал как-то громко. Креолка стеснялась этой громкости, потому что обсуждали они чаще всего совершенно непубличные темы. Прохожие оборачивались. Она смущалась и в этот момент ее очень волновало то, что думали другие. Она говорила ему несколько слов, и он заливался хохотом. Санчо больше всего смешила эта ее неуверенность. Он видел, что ей неловко в его компании, но в то же время, он знал, что он ей необходим. Как цветку нужен шмель, а страннику в пустыне вода. Хотя смеялся он над ее словами, а не над скованностью.
Перед ними перекресток переходила женщина с ребенком, одетым в белую шапку с кисточками. Одна из кисточек упала под ноги Креолке. Белая коса на темном асфальте. Белая ворона рядом с черным человеком. Она нагнулась, подняла кисточку и догнала женщину с дочкой. Та поблагодарила. Он поморщился.

Санчо завел Креолку в кафе, где расположившись на широких диванчиках, они продолжили волновавший ее разговор. Креолка влюбилась в молодого парня, с девушкой которого она была дружна. И понимала, если будет не осторожна в словах и поведении, то может расстроить дружбу с обоими. Понимала, что сейчас в ней борется демон, желающий быть с тем, кто ее влечет и ангел, знающий, что чужая боль всегда возвращается и только смирение и вера ведут человека к счастью.

Санчо говорил, что она может бороться за свое чувство и, не обращая внимание на чувство подруги, увести парня. Креолка удивилась:
- Увести? Что это значит? Кто я такая? Разве можно разрушать чужое счастье?
- Если ты нравишься ему, то можно. Что значит: кто ты такая? В этом вся соль жизни. Мы находим и теряем, теряем и находим. Встречаем тех, кто нам вдруг становится близок, важен и нужен и забываем тех, кто похож на прозрачное стекло или на мутную воду. Мы ищем то, что нам по вкусу. Разве нет?

Он заказал для них грейпфрутовый сок, салат с рукколой и креветками, восточные сладости, черный чай и зеленый с мятой. Скоро его самолет. Надо спешить.

«Действительно,- думала она, - ведь меня к нему тянет. Я знаю, это взаимно. Может он - та самая дверь, ключ от которой я держу в руках?»
Санчо будил в Креолке самые темные желания. Он появлялся в тот момент, когда перед ней стоял какой-то выбор. И ему удавалось повлиять на способ мысли Креолки. Но сегодня и Санчо хотел исполнить свое желание. Он взял ее за руки, пока она рассказывала подробности знакомства и общения с тем парнем. Он гладил ее ладошки, легко касался пальцами ее пальцев, сжимал их, согревал, щекотал запястья. И смотрел на ее губы, на слегка растрепанные ветром волосы, пряди, выбившиеся из прически, думал о чем-то. Она очнулась от чувствительного сжатия ладонью Санчо ее пальцев.

- Ты знаешь, что тебе нравится?
- В смысле?
- Ты не любишь подчиняться, но любишь уступать. Это разные вещи. Ты сдаешься под давлением. Но сдаешься только тому, кто кажется тебе достойным этого. Ты жертва, которая сама выбирает своего мучителя, властителя и хозяина.
- Почему?
- К примеру, тебе нравится, когда твои пальцы сжимают сильно вот так, - он показал. - Думаю, еще приятнее тебе, когда их кусают - сначала легко, едва касаясь зубами, затем все сильнее…
Она отняла ладошку.

- Если вы прочитываете меня так легко, то вам должно быть скучно?
- Отчего? Нет. Наоборот. Мне нравится узнавать что-то о женщине. Нравится находить то, что подходит исключительно ей. То, что заводит ее, доставляет удовольствие. И я никогда не обманываю своих любовниц.

Она молчала. Креолка совершенно не ожидала такого поворота беседы. Пять минут назад она рассказывала о том, как ее руки ласкал другой человек. А сейчас ей неприятно оттого, что кто-то, пусть даже он, ее давний друг и советник Санчо, заговорил о личном. Эта роль не свойственна ему. Неужели он решил перестать быть только ушами и другим зрением, которое выворачивало любую ситуацию наизнанку? Он заговорил о себе.

И взгляд. Совершенно другой. Ей было трудно скрыться от этого взгляда. К еде так и не притронулись. Пора было бежать. Весеннее солнце светило каким-то мучительно ярким светом, он вдруг стал обнимать ее за плечи и говорить, что не так уж и плохо быть только телом в какой-то момент. Что Креолка принадлежит к тому типу женщин, которым быть просто телом не стыдно.

Внутри все клокотало. Ей стало еще труднее верить в реальность происходящего, хотелось отстраниться от его крепких объятий. Три года дружеских встреч в один миг стали казаться ей обманчивым сном. Ей нужно было что-то сказать, все равно он уедет.
- Значит я вовсе не уникальна, как вы говорили?

- Нет. Ты уникальна. Таких как ты, я не встречал никогда. В чем-то, в отдельных чертах ты подвержена типизации, но в общем - нет.

Ура. Перекресток. Еще несколько шагов и он исчезнет. Все, что успокаивало ее сейчас. Зачем? Зачем она ему все рассказывала про себя? Как стыдно. Как глупо.

В раю ей скучно было.
Не изгнана: ушла.

Покорности страшится -
Из глины слеплена
Холодная душа.

Шумер. Ворота львиные,
Сады и Гильгамеш.
Младенцы спят.
Их хрупкие тела -
Ей, кажется, что яблоко для Евы.

Как будто кто-то времени
змеиное кольцо
оборотил.

Кошмар ночной
Для юношей невинных.
Глазами черными
Луна их соблазнит.

Кровь
Грез испив до капли,
не пьяна
она.
И исчезает
вновь
одна.

Бывает, тишина оглушает.
Бывает, тишина угнетает.
Бывает, тишина - это все что тебе нужно в данный момент.

Откуда происходит этот шум? Кто кричит? Кто плачет за стеной? Чьи дети бегают по твоему потолку?

Сейчас все это исчезнет.

Спрятать все провода, соединяющие с миром, забыть подзарядить телефон и проспать сутки на пролет; или проплакать всю ночь, открыть окно и смеяться все утро; понять, что решение так и не будет принято до тех пор, пока ты не дойдешь до «точки не возврата».

Говорят, что в мире высоких скоростей и технологий останавливаться нельзя.
Говорят…

Курск. внешне город похож на все маленькие города. разве что дороги широкие, холмы высокие, тороговых центров больше, чем жилых домов и жителей там тьмы и тьмы.
много церквей барочных, двухэтажных, многопридельных, где иконы всех мастей стоят, висят, полулежат..., но не как в церкви - образуя особое священное пространство, а как в картинной галерее... Словно ты зашел не в церковь, а в музей, где исторический способ экспонирования важнее тематического.
Храм может быть посвящен одному Святому, а представлены все. Много копий с древних московских и новгородских икон. Много золота и голубого цвета, лепнины и росписи.

Город храмов и тороговых центров. Как много святых мест, так много и колдовских местечек. Ведуны, ведьмы, колдуньи, ворожеи. Глаза темные, маслянистые. Воздух грязный, душный, серый.
Здесь часто встречаются индивидуумы, которые копят деньги, складывая их в коробки, имеют миллионы, но ходят к соседям звонить (потому что платят за телефон по минимальному тарифу, а с сотовой связью всегда что-то случается) или обедать; машина простаивает у окон дома, а хозяйка идет пешком за несколько кварталов, чтобы не тратить копейки на общественный транспорт.
и много много других странностей можно найти здесь.

невыносимой кажется курская речь. особенно у коренных. когда А и О используются с одинаковой частотой и силой подчеркивания, когда Г превращается в Х, от нечистоты хочется закрыть уши, зажмуриться и повторять - это не со мной, это не со мной, это мне только кажется. Распевный петербургский и акающий московский с хохлятско-заунывным курским не имеет ничего общего. Даже рубленный, немного деревенский уральский говор звучит как музыка, в сравнении с этой клоакой звуков.

Откуда? Отчего? Город стоит словно бы на границе. из пограничных областей он взял далеко не лучшие явления.
Если когда-нибудь вы захотите почувствовать себя инопланетянами на земле русской - добро пожаловать в Курск.

Написать комментарий Рейт

Слушать сердце, слушать себя, верить себе. Это те вещи, которые, кажется, знает каждый, или, по крайней мере, многие. Кажется.

Кажется, вы все хорошо рассчитали, продумали, сделали, но чего-то не хватает в вашем совершённом и совершенном расчете.

Может быть оригинальности?
Может быть сумасшедшинки?
Может быть… души?

…не хватает вас самих.

Слушать сердце и сердца слушаться. Очень близкие и очень далекие «глаголы».
В одном случае - знать и поступать или не поступать, в другом - единственное - поступать.

Вы скажете, что есть вещи, дела, явления, к которым сердце не имеет никакого отношения.
Я скажу - нет. Там где есть человек, там есть и сердце.

Бессердечность, холодность, ненависть - запрет на жизнь.

Да, рациональное мышление (или разум) важно и нужно, но оно не отрицает этот кулачок с кровью. Внутри вас и то и другое сосуществует, с точки зрения той же физиологии - в гармонии. А с точки зрения души?

Вражда, рамки, схемы, - если первый ряд был - пороки души, то этот - пороги разума. Вы остановитесь перед ними, мысленно толкнете решетку, но мысль не подастся, если верить в совершенство схемы, верить в ее красоту, верить в искусственно созданный контейнер для, извините, обрезков.

Вы скажете, что я «утрирую», «перегибаю палку» - я скажу - согласна. А потом подумаю и скажу - а вы слышите себя?

Я часто себя не слышу, но стараюсь это делать. И уж точно старалась.
И знаю одно, одно единственное правило, которое часто под действием выслушанных мнений нарушала в этом году: верить должно сердце, а разум придет к этой вере или тотчас, или... но придет.

Люблю.

рациональное мышление спасет мир. - а кто спасет мышлени-е?
не надо йорничать. - рожки у Моисея - это лучи света.
если голова сегодня кружится не по делу - то завтра будет стыдно... и-по_делом.

И я хочу этого.

Часто, когда выбор сложен и что-то мешает тебе отличить свет от тени, или свет от света (что, естественно, еще сложнее), ты берешься за то, что, оказывается ближе. Чтобы понять, чем свет отличается от тени, или один свет от другого света, нужно побывать и там, и там. Нужно совершить ошибку. И иметь мужество признать ее и силы, чтобы все исправить, потому что солнце движется, а ты можешь не успеть прожить свой счастливый день, свою единственную жизнь.

Однажды мой Лучистик подарила мне маленькую книгу в синей обложке и сделанные ей, Лучистиком, закладки с цитатами из книги. Это было Евангелие. Было и есть со мной. На крошечных закладках, подцвеченных акварелью написаны слова про испытания, которые посылает человеку Бог, но не для того, чтобы его погубить, а для того, чтобы укрепить, «переплавить, как переплавляют серебро» (Пс 65:10).

А психологи, аналитики душ, говорят, что женщины куда сильнее чувствуют опасность или ошибочность того или иного действия. Хотя разумные мужчины, часто им не верят. Но ошибки совершают и те, и другие.

Итак, я «хочу прожить единственную жизнь вместе с тобой».

P.S. Значит надо действовать.

Иногда так важно знать Куда ты идешь. И лучше, если ты идешь Туда тем путем, или "тем самым".
А как прекрасно, когда этот путь - светлый )

Как только деревья потеряют свое осеннее очарование, начинаешь думать о зиме. Ледяной дождь скоблит стекла, ветер колючими прикосновениями холодит уши. И вот ты, ежась в бесполезно-теплых одеждах, бежишь откуда-то куда-то, с трудом удерживая в обеих руках свое слабое противопоставление погоде в виде зонта.

Если бы только на несколько минут оказаться в теплой зиме из пейзажа П. Брейгеля.

Ни одного холодного оттенка: ни драгоценного ультрамарина в сугробах, ни оглохшего кобальтового неба, ни слепой белизны снежных холмов. Теплая зима в голландской деревушке с маленькими кирпичными домиками и высокими, укрытыми снегом крышами, с заледеневшей рекой, объединившей на сезон два берега поселения. Состояние безмятежного счастья маленьких человечков в молочно-кофейном пространстве зимы, охраняемом птицами, разновысокими нагими деревьями и одиноким вороном, смотрящим в небо.

Дети и взрослые, словно дети, катаются по ванильному льду между коричными домиками под корично-ванильным небом. Фактурные, мохнато-ветвистые деревья - коренные жители этих мест - похожи на добрых стражников. Если ты окажешься там, со своим нелепым зонтиком в нелепой одежде, то также как две вороны на кусте будешь некоторое время наблюдать за веселым копошением, движением, скольжением маленьких человечков, пока не решишься сам заскользить по ванильной реке.




Возвращаешься домой с поздне-осенних улиц, варишь черный кофе в медной турке, греешь молоко...
Тепло.

Ночь. Нет дождя. Тишина. Я.
Хотелось написать только один вопрос. Только слабый крик, вопрос в никуда, риторическое замечание.

Неужели все мы поедены?

Яблочки с червоточинками.

Написала. Без рамки, но с бесполезным предуведомлением.
"Все" - это кто? "Мы" - кто? "Поедены" - что значит?

***
Он уверенно постучал в дверь комнаты. Я, не отрываясь от экрана лэптопа, где безуспешно искала «Смех» Бергсона, сказала: Да.
Он уверенно открыл дверь: Привет, это я.
Пауза.
Я: Сейчас приду, - сказала, почему-то не взглянув на него.
Дверь закрылась. И память начала повторять голосовую запись.
Я выбежала из комнаты, чтобы обнять давно знакомого и теперь такого странно чужого здесь человека. Приятеля. Когда-то хорошего собеседника я обнимала теперь.

Чай. Он, как и полгода назад, сидит на гнутом черном стуле, сложив нога на ногу, улыбаясь хитроватой улыбкой, рассказывает о себе. Я, как и полгода назад, внимательно слушаю. Его.
Только внешне слегка похож, только руки и глаза те же, только голос прежний, но человек другой.
Интонации рубленных фраз, угольный блеск в глазах, циничное послевкусие не новых мыслей, чьих-то чужих, не им сказанных, но полюбившихся ему. Удобное мировоззрение, холодный прагматизм и любование собой. Я замечаю его перемену, задаю вопросы.

Он успокаивается, говорит медленнее, степеннее.
Его ждет дома девушка, в которую он «вкладывает свои деньги», приготовив ему вкусный ужин. А он сидит на черном стуле, утверждая, что «чем больше вкладываешь, тем труднее расстаться», и, иногда отвечая на ее звонки, быстрыми, короткими фразами врет о своем местонахождении и просит ее не тратить деньги и время попусту на телефон, поскольку все скажет ей «потом».
Предлагаю ему уйти сейчас, потому что ждут, потому что нельзя врать. Он остается. Еще чуть-чуть поболтать. Покурить, попить чай, все рассказать.

А я жалею о том, что не нашла в сети бергсонов «Смех» и не промолчала в ответ на уверенный стук в дверь несчастного счастливца. Пришелец из своей удобной жизни с новой семьей, зачем ты здесь?
- Рад был.
- Рада была.
Закрываю за ним дверь, слышу, как он торопливо спускается по темной лестнице.
Хватит.

Язык.
Правдивый, ты чувствуешь свою хрупкую прелесть, ты знаешь о своем могуществе, ты ускользаешь из уст неряшливых ораторов. Чарующий, ты ловко проникаешь сквозь чуткие уши, вызывая нервные импульсы любопытного ума, горячие, отрывистые удары сердца, ты можешь наполнить собой, можешь опустошить, ты повелеваешь мыслями, ты разочаровываешь сердца.

Кому покоришься ты?

Желающая овладеть тобой я не всегда могу произнести мысль так, чтобы передать и очертить ее точно, чтобы придать осмысленность звучанию. Но перед белым листом испытываю дрожь предвкушения, страх и любовь к тому, к чему могу прикоснуться, что могу создать, что способны ощутить и другие.

Благодарю тебя за то, что ты даешь мне свою силу, за то, что иногда открываешься мне искренностью своей. Я пою тебя, о язык, который умеет становиться плотью и кровью моей, может быть картиной моей мысли.
Не всегда я умею подчинить тебя на белом листе, или, скорее, подчиниться тебе, чтобы как гибкая ветвь с созревшими ягодами, склониться к устам желающего ощутить твою красоту, возможно, не менее сильно, чем я.

Но всегда, оживаю благодаря тебе, звучащему внутри словом...

Ты растворяешься в игре его мысли, его шутки смешны, голос не высок, не низок, он музицирует интонациями и внимательно следит за каждой твоей реакцией. Он не повышает голоса, лишь иногда очерчивает в воздухе плавными жестами арабески мысли. Твой бокал не останется пуст, пока он рядом, твои глаза не посмеют сомкнуться под тяжестью сонных мыслей, пока ты слышишь его рассказ, ты забудешь о кольце на пальце, которое можно проворачивать, ты будешь спокойна и уверенна. Он мало говорит о себе, а если говорит, то только в третьем лице. Персонажи из его историй наделены чертами характера, которые, слившись вместе, становятся им самим – твоим идеальным собеседником. Время летит незаметно. Ты не чувствуешь, ни усталости, ни скуки, только боишься, что разговор может прерваться, а ты хочешь рассказать ему все, хочешь и дальше искать ответы на вопросы с умыслом, хочешь сама провоцировать его и слышать остроумные фразы. Слова, слова, слова… все в них вдруг и исчезает...

- Так что ты сказал? Прости, я отвлеклась…

(19.08.07)

«СТОЯ У КРАЯ

- Мне нужно ехать. Только куда я хочу – не знаю.

Он стоял у распахнутого окна, смотрел как гаснут одна за другой электрические лампочки за сонными стеклами домов, стихают голоса загулявшихся подростков, чувствовал как в воздухе усиливается пресный запах ночи, недушной и нехолодной, но эйфорически освежающей после целого дня статичного зноя.

Она стояла рядом, спиной к окну, глядя не на него а в ту пустоту, что образовалась между ним и ей. Мысленно смотрела на пропасть его желаний, открывшуюся ей, по кромке которой блуждало его «куда хочу». На краю пропасти цветы, камни и колючие кусты, мешающие сделать шаг, размывающие чувство страха, смягчающие резкость очертаний неровного края…

- Вопрос не в том «куда», вопрос в том хочешь ли ты ехать в принципе.

Он молчал. Ответа она не ждала.

Икар у окна мечтает о полете».

...

Запись из романтического периода. Преддверие осени. Преддверие расставания.

Она была не права, когда ненавидела его, или без головы на плечах любила. Когда позволяла поступать с собой так, как никто, любящий прежде себя, не позволил бы.

Странно, что человек, тот, кто со стороны выглядит счастливым, благополучным, самодостаточным, может хотеть чего-то безрассудного. Или, наоборот, очень даже закономерно.
Только она почему-то всегда велась на эти «затмения сознания», видя в них проявления сердца, чего-то большего, чем небольшой форс-мажор в «жизненном плане».

...

- Ты слишком глубоко укоренен в том из чего иногда хочешь вырваться. Каждый раз, вместо того, чтобы распутать клубок и развязать узлы, ты еще больше обматываешься нитками. Так может не стоит вздрагивать и надеяться на то, что нитки скоро кончатся, а пора уже плести свой узор из того, что есть? Не гнаться за призраком. «Все так как должно быть» - это твои слова. Ты не можешь сопротивляться этому «как должно», «как хотят другие», те от кого ты зависишь.

...

Теперь она не может жить его призраками.


«Икар у окна мечтает о полете». Помнит ли он о судьбе предшественника?

Венера, что у зеркала застыла

И ты, холодный ветер, ветер мук,

Зачем стучишься в форточку?

Не мил мне, холодной осени отяжелевший лук.

Ты мечешь стрелы-дождь прохожим в спины,

Ты ищешь впадины на сморщенной земле.

И сколько раз я видела: всесильный дождь,

Не может скрыть соленых капель на лице.

Венера улыбаться не умеет,

Зачем ей складки вокруг пухленького рта?
Осенний дождь стучит все тяжелее по крышам

Домиков, по чугуну моста.

Я улыбнусь тебе, мой сильный ветер,
Ты под руку возьми меня сейчас.
Мне легче от того, что есть на свете,
Урочный час.

***
Впервые ты не хочешь, чтобы был этот день.
Твой день и день твоей мамы. Она впервые стала мамой в тот день, когда ты впервые вдохнула воздух своими еще маленьким легкими и издала крик, который потом требуя дежурить поочередно трех взрослых по ночам у твоей кровати. Долгое время ты любила спать только на руках, заставляя при этом папу, маму, бабушку стоять, словно чувствовала возможности положения в пространстве. Как только бабушка или мама присаживались в кресло, уже не в силах передвигаться по комнате, убаюкивая комочек тебя, ты начинала кричать. Может быть, поэтому ты не очень сильно боишься высоты сейчас и тебе не раз снились сны, в которых ты летала над знакомыми домами и вылетала из знакомых окон?

Иногда тебе кажется, что родившись, ты понимала куда больше, чем по мере взросления. Тебе всегда казалось в детстве, что существует много миров, тебе же доступны только два. Ты видела свое будущее в снах, ты видела людей, которых узнала затем, но куда все это исчезло?

Даже вера в чудесное едва теплится в тебе сейчас, иначе бы ты не писала все это.

Сегодня ты чувствовала тепло, растворенное в воздухе города, долго смотрела на черное дерево с прозрачно-желтыми листьями, сверкавшими на фоне светло-голубого неба. А затем, это же небо окрасило в цвет морских волн воды самой широкой из когда-либо виденных тобой рек. Ты почувствовала запах морской воды, смешавший в себе раствор йодированной соли и кашу из водорослей, от него кружит голову. Кем придумано это море и почему оно всегда манит тебя?

Завтра стало днем сегодня, мой день был сегодня. Завтра, не приходи.

Ты говоришь как вечер тихий,
Что все отмеряно до нити,
До крошки съедены печали,
Остались только звезды, дали…
И все что будет - будет ясным,
Как светлый день, как день бесстрастный.
Но мне нужны и страсти раны,
И смех без слез, и слезы счастья,
Мне нужно чувствовать глазами,
И целовать тебя губами,
Мне нужно слышать твое сердце,
Когда ты рядом спишь некрепко,
И твой горячий шепот нужен,
Когда во мне играет кровь.

Холодно моросящий дождь завел меня в библиотеку. Ту, которая всегда теплая, в которой думаешь о книгах, а не о горячем кофе, не в пример ее молодой сестре - советскому пауку на Московском проспекте, что снаружи как основание ракетной установки, а внутри мраморный аэродром, где гул шагов, стук каблуков и шарканье подошв слегка приглушенным эхом соскальзывает в огромный воздушный колодец центрального зала.. Нет, не сюда завел меня дождь. А в уютное вместилище старых и редких книг, где пахнет деревом и мыслями.

Но прочитав пару страниц давно знакомой книги, что числится с момента ее выпуска библиографической редкостью, я понимаю, что «чукча не читатель, чукча - писатель» и руки тянутся.. (ай-да, Пушкин, опять ты. Нет, не стану цитировать сейчас.) тянутся к уютным клавишам книжки складной и поэтому надо Домой.
И снова улица и парк с Екатериной, застывшей как колокол на колоколе, и теплые лучи солнца, словно давно поджидавшие меня у выхода, ласково щекочут уши. Иду, иду, иду, хотя хочется бежать, подскакивая то на одной ножке, то на другой. А все из-за того, что осень. Я чувствую себя в своем городе, в своем пространстве, в своем времени года, в своем солнце, только своего любимого не хватает, чтобы закруглить это чувствование до совершенства золотого шара.

Люблю сворачивать с малой Садовой на маленькую улочку перед домом кино, где маленьким оазисом сразу за блинным теремком открывается уголок кленового сада с маленькими уютными скамейками и маленьким фонтаном. Там всегда есть люди, отдыхающие от танцующего городского ритма.

Обычно я прохожу мимо островка. Но тут ловлю себя на мысли, что хочу быть внутри него сейчас. Затем также ловлю запах влажно-пряной желтой листвы и уже собираюсь завернуть к фонтану, как вдруг откуда ни возьмись сильный порыв ветра осыпает меня дождем из золотых листьев и я будто испугавшись по инерции уже привычного движения к дому сворачиваю на зебру и перехожу на другую сторону улицы, лысую, лишенную дерев.
Ветер стих. Я вспоминаю про свое желание, останавливаюсь и собираюсь вернуться, как вдруг снова возникает ветер, зашумев кронами черных сторожил на другой стороне улицы, поднимая в своем вихре листья с дороги и собирающий с деревьев те, что уже не в силах противостоять ни ему, ни силе земного притяжения… Поднимаю глаза - в воздухе надо мной носится золото, оно удивительным образом заполняет пространство ровно между мной и этим маленьким садом. На секунду представляю себя повелительницей ветров и благодарю вихрь за увиденную мной картину, за пережитое чувство страха и наслаждения, радости и изумления, за красоту мгновения. Делаю шаг в сторону дома и ветер стихает.

Интересно, кто-нибудь заметил эту странность? Может быть, каждый кто в тот момент был в этом оазисе соединил вихрь и листопад с собственными мыслями, настроением, натурой?

Хочется перелететь над застывшей красотой желтых, голубых, песочных, иногда розовых и зеленых домиков, оказаться в своей комнате, в своем кресле и записать, записать все то, что увидела и увижу в полете над набережной Фонтанки. И вот уже осталось несколько шагов до заветной двери на знакомой улице, перехожу небольшой дворик с веселой клумбой, от которой пахнет умирающими цветами и над которой высоко к небу тянутся уже другие клены. Жалею про себя, что не засняла волшебство лиственного урагана на маленькую камеру телефона, как внезапно поднимается ветер, точно такой же, закручивающийся в воронки, и листьями кленов устилает мой путь. Я - повелительница ветра, дитя осени.

Кружева паутины, резное золото… осень. А у двери дома летает миниатюрное с подпушкой у основания серебристое перо..

Плохие мысли как пиявки. Хорошие - легкокрылые бабочки, или маленькие светляки.
Мудрые - как звонок лучшего друга вечером трудного дня.

мои - как вечно-брезжущее солнце у горизонта. то ли заходящее, то ли восходящее..

Нет слов, когда дела ценнее фраз.
Нет больше разности, что разделяет нас.
Порвать, прорвать, пройти сквозь этот круг,
Чтобы страницу паутин перевернуть.
Не выкрасть жизнь у самого себя.
Не закрывать глаза на то, что не пройдет,
А выдержать пути крутой виток.
Нет слов, когда дела ценнее.

Когда человек, привыкший все объяснять логически, привыкнув прежде к отсутствию чудес, начинает удивляться вещам, которые даже розовооким чудикам кажутся обычными, розовощекий чудик задумывается.

Когда штиль сменяет бурю и отсутствие подгоняющего ветра расценивается как потеря направления, золотовласый чудик должен понять, что пора выбрать цель и вспомнить, что в наше время не ветер помогает кораблю плыть, а сила собственных двигателей.

Когда чудик обнаруживает, что не мир вокруг него изменился, а он сам по-другому смотрит на него, необходимо понять, что с этим «смотрением» делать.

***
Невский проспект тебя обязательно обманет (гоголевский улыбающийся скепсис неизбежен).
С чувством восторга, удивления, воздушности гуляешь по нему, если ты гость города; но иначе суета, блеск витрин, пестро одетые и пестро же говорящие люди выглядят, если ты обитатель, если ты то по воле случая, то по необходимости каждый день то по той, то по другой стороне улицы проходишь проспект собственными, иногда почему-то кудрявыми, ногами..

Может, так я подумала, в который раз ныряя в переход гостинки, а может быть, когда на Аничковом мосту увидела девушку в оранжевом капюшоне с ушками как у мишки, в кожаной куртке и шерстяных колготках в «катышках и ворсинках», прошитых на попе двумя строчками как у детей (может и ничего бы не пришло в мою голову, если бы кроме колготок под короткой курткой была юбка)… куда она? Зачем? Почему так? Здесь? Ведь столько людей! Все смотрят! Ой. А смотрят ли?

Никто не остановит ее и не спросит, «что с вами случилось», «вам помочь». Оттого ли, что, свернув на Литейный, они увидят невозмутимо спящего у витрины магазина чемоданов и сумок человека, окруженного ореолом неопределенности вокруг его места жительства и причин, по которым он находится в разгар холодного дня здесь. Люди идут. Идут, идут, идут. Никто не остановится около этого странного человеческого препятствия до странности логичному человеческому движению вверх по проспекту, или вниз. Оттого ли, или не оттого…

И я иду. Мимо. Мимо девушки в колготках. Мимо спящего человека у магазина чемоданов и сумок. Стуча каблучками, запинаясь о неровности плиточной кладки, перелетая изящными кроссовками через все лужи, пружинисто отталкиваясь мокасинами от равнодушной поверхности асфальта, мысленно мечтая пройтись босыми ногами по зеленой траве, что мягким ковром ложится на пойменных берегах рек.

А вот другая девушка с загаром оттенка темного дерева, идущая, не смотря на жуткий холод, в расстегнутом плаще, показывая легкую кофточку в цветочек с объемным декольте, словно, выгуливает собственную грудь.

Если я сейчас заплачу и черными струйками по щекам побежит тушь, если остановлюсь посреди улицы и захохочу, если сяду на оттопыренный цоколь здания и буду громко описывать всех проходящих мимо, если, если… ты остановишься? А ты? А я?

И дело не в ворсинках и катышках, не в оранжевых ушках и даже не в менталитетных особенностях гуляющих по Невскому людей. Дело в одиночестве, которое половина из них несет в себе, которое половина половины прячет в компании друзей, а половина половины половины в желании выглядеть агрессивно-доступными, пока другая половина половины половины половины закрывается миллионами серых ширм. Самые смелые одиночки - самые нелепые в этом потоке. Но все мы проходим мимо друг друга. И не мудрено друга в этом потоке не заметить.

Тогда причем тут материализация мыслей?
Просто нет ветра. Просто холодно. Просто много людей вокруг. Просто давно пора свернуть с Невского и подумать о чем-нибудь хорошем.